Убрав лезвие, я простонал:

– О нет, только не ты, Генри! Кто угодно, только не ты!

Майор Эдвард Арнольд Фитцджеральд и его американский громила шотландского происхождения, насупившись, удалились после того, как Генри официально представил меня, и я, покачав головой, сказал:

– Беда людей, подобных Фитцджеральду, в том, что они не могут принять человека таким, каков он есть.

– Но, мой дорогой Оуэн, – поднял удивленно брови Генри, – он именно и принял тебя таким, как ты выглядишь. Ты давно смотрелся в зеркало? Я бы ни за что не подумал, что в войсках его величества есть полковники, способные шляться с золотой серьгой в левом ухе.

– Но ты всегда говорил, что я – индивидуалист, – напомнил я ему. – Что слышно с фронта?

– Первая бригада коммандос вчера подошла к Люнебургу.

– Потом они будут обдумывать, как переправиться через Эльбу.

– Пожалуй, так, – кивнул он.

Мы присели на выступающий камень утеса, и он, достав портсигар с довольно редкими турецкими сигаретами, которые очень ценил, предложил одну мне.

– Досталось же мне от тебя на первых порах, когда мы впервые познакомились, – сказал я. – Помнишь? Неотесанный мальчишка с острова пришел в Оксфорд получать образование.

Он слабо улыбнулся, и на его лице промелькнула легкая тень грусти.

– Давненько это было, Оуэн. Много воды утекло с тех пор.

– А чем ты будешь заниматься, когда все кончится? – спросил я. – Опять станешь Генри Брандоном, наставником и членом братства при соборе. Всех усопших в университете и все такое прочее?

Пожав плечами, он возразил:

– К прежнему вернуться никто не может, Оуэн. Думаю, это невозможно.

– Ты хочешь сказать, что не желаешь вернуться?