Один из жандармских унтеров поспешно вышел вперед, держа наготове ножные кандалы. Брандт повернулся ко мне, побледнев, и сказал по-английски:

– Простите, полковник. Такое дело... Солдат должен выполнять приказ.

– Валяйте, – сказал я.

Опустившись на колени, унтер проворно защелкнул стальные кольца вокруг моих лодыжек и стянул их концы специальным ключом. Цепь между ними была фута два в длину, что позволяло более-менее сносно передвигаться.

– Куда теперь? – решительно спросил я.

Не сказав ни слова, Брандт двинулся вперед. Мы взобрались по каменным ступеням сбоку от блокгауза на нижнюю часть крепостного вала и прошли до самого его края. Однажды, лет так с тысячу назад, четырнадцатилетним мальчишкой я стоял здесь и смотрел, как мой отец выходил на лодке в море. Теперь на этом месте была береговая батарея, и в стенах бастиона зияли выбоины – видимо, после продолжительного обстрела острова с английских крейсеров.

Слышно было, как кто-то негромко напевает по-немецки протяжную грустную старую песню времен Первой мировой войны: «Аргоннский лес, Аргоннский лес, ты многим стал могилой». Мы взобрались на вторую приступку и немало удивили своим появлением шестнадцатилетнего паренька, лишь слегка похожего на солдата, который безмятежно отдыхал у склада боеприпасов, прислонив винтовку к стене.

Он вскочил и вытянулся; Брандт вздохнул и слегка потрепал его по голове, сказав:

– Как-нибудь на днях, Дюрст, мне придется повысить тебя в чине.

Этим он мне понравился, а ведь это кое-что значит, когда можешь так сказать о немецком полевом жандарме. Он отодвинул засов двери и отступил в сторону.

– Ну, полковник... – сказал он.